«Захожу в театр как спецназ». Оскарас Коршуновас ставит в МХТ «Чайку»

«Вы из журнала Forbes? Про миллиардеров? Что вам может быть интересно в «Чайке»?», — начинает разговор Оскарас Коршуновас.

Forbes всегда интересно про деньги. По словам дирекции, ваша постановка, например, уже обошлась в 15 млн рублей. 

В «Чайке» много про ревность и много про деньги. Возможно, что это как-то связано. Например, Аркадина — богатая, у нее 70 000 рублей. Очень большие деньги в то время. А доктор Дорн, тяжело работавший 30 лет, скопил лишь 2000 рублей, и те прогулял в Генуе.

Но Аркадина жадная, своему сыну Косте денег не дает, хотя могла бы устроить его жизнь в Москве или оправить в поездку по Европе. А когда дает 3 рубля одному из поваров, трижды повторяет, что это на троих. О деньгах постоянно говорит Медведенко. Сватаясь к Маше, он начинает с того, что не богат, как учитель получает 23 рубля в месяц. Смотрим дальше по тексту. Сорин переживает, что Шамраев, который смотрит за хозяйством, не туда вкладывает деньги. Задумал разводить пчел, каких-то новых коров. Но пчелы мрут, коровы молока не дают. Так что денежная тема в «Чайке» — как раз одна из главных. Маша утверждает: «Не в деньгах счастье», а когда выходит за учителя, говорит, что «он человек глупый, но добрый и бедный».  То есть она считает, что добрый и бедный — положительные характеристики.

Полина говорит Маше о Косте, что он стал писателем, деньги ему присылают. То есть, по ее представлению, раз ему присылают деньги, значит он пишет что-то достойное.  А еще Чехов тщательно просчитывает в этой пьесе возраст героев. Редкий драматург так точно указывает возраст каждого персонажа.

Аркадиной в пьесе 43 года, например. Вы придерживаетесь чеховского возраста?

На сцене возраст изменяется. Актриса в годах может играть молодую и наоборот.

Но понимание персонажей, их возраста — это важно. Вот, например, Дорн постоянно говорит: «Мне 55 лет». Это его некий манифест: он человек бывалый, отжил свое и может позволить жить для себя.

Он как французский пенсионер, для которого старость — время наслаждения жизнью.

Да, у Дорна время наслаждения жизнью.

Сейчас антропологи передвинули границу юности до 45 лет, а до 50 считается молодостью. Это меняет восприятие чеховской пьесы?

Могу сказать, как это. Принято думать, что Гамлет молодой, а по пьесе ему 33 года. И это не секретная информация. Любой, открывая текст Шекспира, может это прочитать.

Оскарас Коршуновас
Оскарас Коршуновас

Приято считать, что гамлетизм — проявление тинейджерского  максимализма и идеализма.

Это абсолютная неправда. Но надо дожить до моих лет, чтобы это понять.

Когда я ставил «Гамлета», мне было 40 лет. И я понял, что в «Гамлете» самый главный вопрос это не «быть или не быть?», а  «сейчас или никогда», как он говорит в одном эпизоде.

В наше время эта мысль приходит мужчине в голову где-то к 50 годам. Я, например, в 40 лет осознал, что не могу больше откладывать, верить, что я буду, стану. Все происходит именно здесь и сейчас. Как там у Тургенева? Сидят охотники и рассказывают про первую свою любовь. Один говорит: «Знаете, у меня первой не было, я про вторую расскажу». То есть, нет времени думать, что то, что случилось — еще не настоящее, что будет какая-то правильная, а пока неправильная. Нет времени репетировать свою жизнь. Надо просто сказать, кто ты есть, что ты делаешь в жизни. Вот это — вопрос Гамлета.

Чеховские герои не часто это сознают, кажется.

Тригорин четко понимает, что надо ловить момент.

Вот мы сидим с вами в театре, в репетиционном зале, где «Чайка» стала одним из главных театральных текстов  в мире. Большой успех Чехова как драматурга начался с премьеры «Чайки» в Художественном театре. Это тут, во МХТе, Станиславский поставил. Станиславский как раз думал, что Тригорин очень симпатичный, хорошо одетый, импозантный молодой человек. Но он недоволен собой, хватается за Нину, как за свой последний шанс.

А  Гамлет в свои 33 должен занять трон. Это большая ответственность, и время уходит — тогда люди за редким исключением долго не жили.

Чехову 160 лет. МХТ ставит 25-й спектакль по Чехову. Вас приглашают поставить юбилейную «Чайку». Большая ответственность.

Огромная. Но я уже привык, что меня зовут на особо значимые постановки. Я как спецназ захожу в театр.

Что страшнее, ставить «Укрощение строптивой» в Комеди Франсез или «Чайку» во МХТ?

Тогда в Комеди Франсез только что сменился руководитель. Новый директор Мюриэль Майетт  много что меняла в театре. А меня позвала ставить «Укрощение строптивой». Это было опасно, в Европе начиналось сильное феминистское движение. Вот сейчас я очень сильно чувствую его в Литве. А когда я ставил «Укрощение строптивой» в 2007, по Франции шла большая феминистская волна. И вот на главной сцене страны, в первом государственном театре Европы, по модели которого устроены все остальные театры, и МХТ в том числе, ставят «Укрощение строптивой». А пьеса — шекспировский антифеминистский манифест. То, что говорит Катарина в финале: «Умерьте гнев! Что толку в спеси вздорной? К ногам мужей склонитесь вы покорно; И пусть супруг мой скажет только слово, Свой долг пред ним я выполнить готова», — для сегодняшней западной женщины, для ее уха это звучит как оскорбление. В общем, надо было искать решение. Но я скажу так: тут, в в МХТе, ответственность, наверное, больше.

С «Чайки» начался модернизм в театре. Контекст невероятно важен, тут ничего нельзя пропустить, проигнорировать. Но и невозможно ставить, свершая те же ошибки, что в каждой традиционной «Чайке». Спектакль Станиславского задал стандарт, шаблон, как ставить пьесы Чехова. Преодолеть его непросто.

Анатолий Эфрос, например, когда ставил «Чайку», говорил: «Ну хватит уже этих отношений без отношений, всех этих «Жизнь идет мимо, пока герои пьют чай». То есть это некое бездействие персонажей, такое безвременье.

«Чайка» — динамичная пьеса, где герои, как писал Эфрос, словно шары в крокете ударяются один о другого и отлетают в сторону, сбивая остальных. За четыре дня решаются все судьбы. Совершается целый ряд ошибок, неправильных поступков. И все замешано на ревности. Полина ревнует к Дорну, Аркадина к Тригорину, Костя к Тригорину. Один любит другого, а тот любит кого-то еще. Пьеса написана как современный киносценарий. Мы видим современность «Чайки», но при этом ощущаем пиетет к традициям постановки, на которых держится весь чеховский театральный мир с его мифологией про интеллигентов, уходящий мир и так далее. Но при этом мы видим, что герои не такие уж интеллигентные люди. И не такие исчезающие.

Дарья Мороз и Игорь Верник
Дарья Мороз и Игорь Верник

100 лет прошло, революция, террор, войны, технический прогресс, — а все персонажи узнаваемы. Это не значит, что ничего не меняется. Но такие пьесы как «Гамлет» или «Чайка», они устроены как матрицы, в которых каждый характер, черта эпохи могут найти свои отражения.

Кстати, «Гамлет» и «Чайка» связаны между собой. В «Чайке» пару раз цитируется «Гамлет». И Треплев, и Аркадина говорят шекспировскими репликами. В каком-то смысле Треплев и есть Гамлет, а Аркадина — Гертруда. Тригорину можно Клавдия приписать. Наверное, именно как матрицу и надо ставить классику. Мы не можем повторить то время, не можем понять, почему тогда возникали одни или другие интерпретации. Мы об этом размышлять, но чтобы на сцене сейчас что-то происходило, мы должны посмотреть на пьесу по-своему.

Вы считаете, что «Чайка» — комедия?

Я не обещаю смешного спектакля. Это пьеса о театре. Вот у Булгакова «Театральный роман», а у Чехова «Чайка». Он смеется над актрисами, над звездами, над жизнью и театром вообще, и все  рассуждают о театре, и Шамраева, и Дорн, и Аркадина, — это смешно. Действие полно субтильного юмора, когда сразу не понятно, что это скрытая, тонкая шутка и ирония. И много черного-черного юмора. Вот. Можно поставить «Чайку», как абсолютную комедию, это достойное решение. Но все-таки «Чайка» больше, чем комедия. Чехов, кстати, говорил: «Не приписывайте мне никакого жанра»! Ни реализма, ни натурализма, ни символизма, он был против этого. Это и трагикомедия, и реализм, «Чайка» не очень-то поддается жанровости. А из Чехова сделали великого гуманиста, такого певучего, с меланхоличными героями, которые говорят куда-то вникуда. Действие виснет, и мы как будто медитируем кайфуем, — это тоже вталкивание Чехова в жанровость, которой он так противился.

Какое у вас сложилось впечатление, что сейчас востребовано в театрах Москвы? Зрители жаждут смеха? Праздника? Буффонады?

Бросается в глаза спрос на актеров. Зрители могут захлопать посередине трагедии, когда выйдет знаменитый актер. Это очень по-московски.

В Литве, например, зрители приходят на режиссера, оценить его концепцию, философию, решение спектакля. В Англии, наверное, до сих пор ходят на драматурга. Если появляется новая современная пьеса, она всегда привлекает внимание, ее разбирают, обсуждают. В Москве главенствует актер. 

Актерам делают реверансы и режиссеры, и публика. Актеры это понимают и подыгрывают, стремятся показать себя на сцене в лучшем виде. Есть много таких приемов, как лучше встать, с какого ракурса себя показать. И на это идут режиссеры. В любой пьесе вдруг могут запеть какой-то французский шансон, хотя это никак не связано с действием на сцене, но зритель будет рад, если его любимый артист вдруг запоет или  заиграет на гитаре. Тут все обязательно захлопают. И это и хорошо, и плохо. Хорошо, что театр так востребован. Хорошо, что актер любим. Но с другой стороны, если мы почитаем режиссеров, людей, создающих театр, артистов, мы понимаем, что на сцене все личности должны растаять, существовать должен только замысел.

Насколько вы были свободны в кастинге «Чайки»? Насколько строго за вами присматривает Сергей Васильевич Женовач?

Мне помогали. И я активно интересовался происходящим вокруг, чтобы обнаружить параллели между актерами и персонажами.

Источник www.forbes.ru

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*