«Мир стал более жесток к женщинам». Главная писательница Израиля о том, почему быть хорошей матерью уже недостаточно

Орли Кастель‑Блюм —  влиятельный женский голос в современной литературе Израиля. Ее роман 1992 года «Город Долли» об одержимой материнской заботой женщине-враче, которая подозревает у приемного сына все болезни сразу и ставит на нем медицинские эксперименты, включен ЮНЕСКО в список всемирного культурного наследия. Кастель-Блюм неоднократно получала премию премьер-министра Израиля и другие призы за свою короткую прозу, а в 2015 году стала лауреатом  главной литературной награды Израиля — премии Сапира — за «Египетский роман». Орли Кастель-Блюм прилетела в Москву представить русское издание романа и поговорила с литературным обозревателем Forbes Woman Натальей Ломыкиной о возможностях женщины в литературе и в жизни, об образе еврейской матери, писательской бедности и антисемитизме. 

Каково вам быть писательницей номер один в Израиле? Что это меняет в вашей жизни?

Я хорошо себя чувствую в этой роли, но так было не всегда. Израиль такая мачистская страна, связанная с войной, армией, генералами. Я, например, научилась печатать, когда служила в армии в пустыне. Я пишу уже 30 лет, но до сих пор немного страдаю от некоторых атавизмов этой мачистской культуры. Сейчас это уже не так чувствуются, и, надо сказать, в Израиле довольно много женщин-писателей.

Роман «Город Долли» внесен в список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. Это несколько удивляет, ведь получается, есть необходимость охранять роман. Как вам объяснили, почему книга получила такой статус?

Я тоже удивилась, когда узнала об этом. Я заметила, что статус наследия ЮНЕСКО действительно производит сильное впечатление на людей. Самое удивительное, что это произошло именно с книгой «Город Долли». Потому что это очень проблемный роман о том болоте, в котором Израиль сейчас находится. 

Очевидно, что под городом Долли — «самым безумным городом в мире», осажденным «арабофобией» изнутри и французскими воздушными налетами извне, — вы подразумеваете Израиль. Возможно, ЮНЕСКО защищает роман как раз от правительства, чтобы книгу не затолкали под ковер цензуры? 

Может и так. Не думаю, что сегодня «Город Долли» мог бы выйти. Роман был издан примерно за четыре-пять лет до убийства Ицхака Рабина (дважды премьер-министр Израиля, лауреат Нобелевской премии мира, убит 4 ноября 1995 года — прим. Forbes Woman). C тех пор сильно изменилось правление и до сих пор все не так, как было до Рабина, и сегодня вряд ли кто-то бы издал книгу, в которой мать вырезает на шее у ребенка карту Израиля. 

«Это невероятно сложно: быть и женой мужу, и матерью детям, и писательницей. Я решила отделаться от «жены мужа» и заниматься тем, что для меня действительно важно»

В мире есть стереотип еврейской матери, опекающей, очень любящей. Вы доводите материнство в романе до гротеска, опасного, безумного. Как отреагировали женщины на этот роман?

Это было просто ужасно. Моя мама тогда, в девяностые, работала в банке, и к ней подходили коллеги и спрашивали: «Что у вас вообще дома происходило? В какой семье она выросла?». Мама очень стеснялась и говорила: «Что ты такое написала? Какой позор!». Я родила свою первую дочь сразу после того, как умер мой отец. Он умер, когда я была на седьмом месяце беременности. Я была анорексичкой с большим животом (у меня с 10 лет была анорексия, сейчас уже нет). Дочка родилась слабенькой. В три месяца она чуть не умерла: я сделала ей кашу, ее вырвало, и она это вдохнула. У меня не было телефона, муж забрал машину. И я бежала в отчаянии по улице, держа на груди ребенка, пыталась остановить машины: возьмите меня, пожалуйста, отвезите скорее в больницу. Кто-то остановился, нас отвезли, ей засунули трубки в горло и спасли, но я с тех пор немного не в себе. А она всегда болела, и каждый раз мне говорили: «Ничего страшного!». Но когда отец болел, ему тоже говорили: «Ничего страшного».

Это был тяжелейший период — 3 года ужасных трагедий, которые невозможно представить. И я так боялась, что не верила врачам: ходила к одному, к другому, и никому не верила. Мне было очень плохо, и я пошла к психиатру, которого просто нашла в телефонной книге. Это была большая ошибка. Он спросил «Чем ты занимаешься?». Я сказала, что у меня очень много фобий и что я писательница. Он не поверил, что я писательница, решил, что я придумываю, и дал мне таблетки от шизофрении. Чтобы у меня не было этого психоза и чтобы я больше не воображала, что могу писать. Полтора года я принимала таблетки, и просто лежала в кровати без сил. Пока не пришла моя мама и практически насильно не отвела меня к другому врачу, и через две недели все прошло. Можно считать, что «Город Долли» появился благодаря этому сумасшедшему психиатру, в том числе.

Стал ли роман для вас терапией? Насколько стало легче после того, как вы все это написали?

Когда книгу издали, я подумала: как же хорошо, что она вышла, а не находится до сих пор во мне. Конечно, это была терапия. Но я была уже более-менее в порядке, когда начала писать «Город Долли». У меня к тому моменту была почти закончена другая книга, которая стерлась у меня с компьютера из-за резкого отключения электричества. В тот момент завыли сирены — началась война в заливе с Саддамом Хуссейном… Я сидела ошеломленная и думала, что пора писать «Город Долли», потому что теперь все испытали этот животный страх и чувствуют себя так же, как я. Книга стала созвучна окружающей действительности. Когда газом атаковали города, все бежали из Тель-Авива, и я тоже уехала. Но каждый раз, когда атаки прекращались, я возвращалась посмотреть на свой дом и убедиться, что в Тель-Авиве не произошло такого же пожара, как в «Городе Долли». После того, как книга вышла, мне пришлось долго работать с матерями подруг моей дочери, чтобы они позволили своим детям приходить к нам домой. Люди совершенно не умеют разделять творчество и автора.

Как у детей сложилась жизнь? Они же взрослые уже.

Они в полном порядке. Жаль, что я не привезла их в Москву. Все эти досужие разговоры «что же, интересно, произошло с ее детьми» от любопытства и незнания. Люди гадают и придумывают себе разное, а на самом деле все хорошо, потому что я не приношу весь этот балаган с собой в семью. Дети могут со мной говорить напрямую, нет никаких писательских стен вокруг.

А как вы выстраивали творческий процесс на бытовом уровне? Дети знали, что мама  писатель, она работает, ее не надо трогать? 

Совсем нет. Я работала, пока они были в школе. А в 12, когда они приходили, я готовила им обед и была для них замечательной матерью.

Вот ни один мужчина-писатель не ответил бы так на этот вопрос. Сознание мужчины и женщины устроено по-разному. Женщина занимается своими делами, пока все спят, пока в школе… В противном случае, она испытывает чувство вины. Когда мы от этого избавимся? 

Я уже 20 лет как разведена. Потому что это невероятно сложно: быть и женой мужу, и матерью детям, и писательницей. Я решила отделаться от «жены мужа» и заниматься тем, что для меня действительно важно.

А что делать тем, кто все же пытается балансировать? 

Мне кажется, самое главное — работать над переходами из одной фазы в другую. Мы, женщины, действительно должны существовать в разных ипостасях, но важно четко разделять сферы своей жизни и работать над переходом: сейчас я улыбаюсь, я мама, я всецело погружена в заботы детей, а сейчас не улыбаюсь, а только работаю и никого не слышу. Мир стал к женщинам более жесток: просто быть хорошей хозяйкой и матерью уже недостаточно: будь добра, сделай еще и карьеру, а то ты что-то не состоялась в жизни. Мне пришлось от многого отказаться, но не думаю, что где-то проиграла. Да, мужа у меня нет, но вряд ли я много потеряла из-за этого.

На встрече с московскими читателями вы упомянули, что продали дом и купили квартиру в промышленном районе. Почему?

Во-первых, не купила, а сняла, потому что нет денег купить. Это не творческая причуда, я просто не могу себе позволить ничего больше, чем это. 

Вас считают одним из главных современных писателей в стране, вы трижды получали премию премьер-министра Израиля. Неужели большая литература совсем не приносит дохода?

Я где-то прочитала, что люди всегда остаются примерно на том уровне достатка, в котором родились. И я успокоилась: мне просто не дано быть богатой. Нет выхода.

Существует стереотипное представление о том, что еврейские мужчины достигают успеха, в том числе финансового, потому что за ним стоит любящая еврейская мама, которая безоговорочно в него верит и повторяет, что «сыночка самый лучший». Что вы об этом думаете? 

Я как-то написала рассказ «Жена писателя». Есть такой стереотип жены, которая за всем следит, все записывает, организует встречи и обо всем заботится, а он — звезда. Можно сколько угодно над этим иронизировать, но перед 60-летием Израиля делегацию из 60 писателей отправили во Францию. Мы ехали все в одном автобусе, там был наш ведущий автор, а при нем классическая жена писателя. Это абсолютно эффективная модель отношений. Другое дело, что у меня, например, едва ли мог бы быть такой муж, который взял бы на себя функции «жены писателя». Хотя, надо сказать, мой бывший муж был готов попробовать, просто были другие проблемы.

А насчет любви еврейских мам я могу привести собственный пример. Мой сын долго думал, что я гроза всего нашего района, что никакой хулиган не смеет ко мне вообще подходить. То есть я его настолько своей любовью обняла, что он чувствовал себя очень защищенным, и только в 16-17 лет понял, что это не совсем так. И я, и моя мама были стереотипными еврейскими матерями, очень заботливыми. Но любви не может быть много, особенно когда впереди у любого молодого человека армия. Это очень сложно, я сама это пережила.

А вы бы хотели этого опыта избежать?

Политическое положение в Израиле всем известно. Я также хочу подчеркнуть несправедливость по отношению к палестинцам, особенно в Газе. Я каждый день езжу на работу в Иерусалим по очень неполиткорректному шоссе, где вдоль всей дороги стены. И, например, на одном из поворотов в сторону арабской деревни, которая закрыта на въезд, есть знак: «Израильтянин, если ты сюда доехал — останавливайся. Дальше нельзя!» Мне было шесть лет, когда была Шестидневная война, а сейчас мне 60 — и положение все еще такое же.

Если бы у вас была возможность увезти детей в другую, более спокойную страну, вы бы это сделали?

Нет, потому что в мире до сих пор сильные антисемитские настроения. У меня много родственников во Франции, я часто их навещаю. Моя мать была единственной из пятерых детей, кто переехал в Израиль из арабской страны, остальные дети уехали во Францию. Как раз во время моего пребывания во Франции, я застала митинг BDS (с англ: «Бойкот, изоляция и санкции»), движения против Израиля. Чувствовалась ненависть и энергетика. Я вдруг расплакалась и пошла к ним навстречу: «Вот, я израильтянка, убивайте меня!« 

Антисемитизм замечаешь порой даже во взглядах. Как-то во Франции я пришла в ресторан и по-французски сказала, что не ем свинину. На меня бросили короткий взгляд, в котором было все, в том числе и ненависть к мусульманам, которые тоже не едят свинину. Я поняла, что не останусь в этом месте.
И, хотя я не поддерживаю наше правительство, я не хочу, чтобы мои дети видели такое отношение и справлялись с этим. Я атеист, но я говорю «спасибо, Господи, что есть эта страна».

Мы говорили об этом недавно с Букеровским лауреатом Говардом Джейкобсоном. Прошло меньше века со времен Второй мировой и холокоста  и писатели уже фиксируют новый поворот в сторону антисемитизма. История поразительно циклична, и никакой урок не может это остановить. 

Да, короткие периоды света и очень много темноты.

Как вам кажется, какой стержень нации вызывает такое резкое отторжение остального мира? 

Видимо, евреи слишком отличаются. Может быть, это зависть, но непонятно чему. Хотя я, как еврейка, никакой своей инаковости не ощущаю. На самом деле, сегодня проблема Израиля в том, что это слишком капиталистическая страна, которая слишком подражает Америке. Мне кажется, это новый раздражитель.

Я вчера летела Аэрофлотом, когда заходила в самолет, все считали, что я русская и говорили со мной по-русски, не признавая во мне израильтянку. И я даже расплакалась, потому что подумала: «Что же, я бы выжила во Второй мировой войне с такой внешностью?». Ко мне и в Израиле часто обращаются по-русски, думают, что я русская.

Для вас Вторая мировая  очень болезненная страница истории. А для молодежи? 

Для меня это постоянный фон. Хотя мои родители жили в Египте, но итальянцы не дошли до них совсем немного, примерно 60 км. И моя мать, которой было тогда 10 лет, подходила к своему отцу, и постоянно дергала: «Где немцы, где немцы?». Она очень боялась уже тогда, хотя это еще не было конкретной опасностью. Возможно, это дошло и до меня через поколение. Я не знаю, насколько глубоко это ощущает сегодняшняя молодежь. Но родиться в Израиле в 60-е и не знать о Второй мировой войне, не бояться этого — было невозможно.

Я до сих пор не могу преодолеть антипатию к немцам. Я была в Германии один раз за всю свою жизнь, когда там выходил «Город Долли», это было через неделю после убийства Рабина. Немцы возненавидели эту книгу. На немецком языке выходили и другие мои книги: ноль продаж, ничего не продается. Но, надо сказать, что про «Город Долли» и в какой-то английской газете написали: «Английские женщины не должны читать эту книгу».

«Город Долли» пока не переведен на русский, но совсем недавно в издательстве «Книжники» вышел «Египетский роман»  довольно мрачная семейная история о жизни выходцев из Египта в Израиле. Что бы вы хотели, чтобы читатель почувствовал в ней? Что вам дорого в этой книге?

Мне было важно рассказать историю родителей. И, конечно, просто историю египетских евреев, приехавших в Израиль. В Египте евреев было 70 000, а сейчас осталось всего 8 000. Когда они произносят молитву, нужно как минимум 10 мужчин, поэтому им часто приходится собирать марокканских евреев — в еврейских общинах попросту не хватает людей. И мне действительно важно, чтобы читатель проникся историей родителей, а не моей. Эти люди приехали в совершенно новую для себя страну, оказались в кибуце, где у них отобрали все вещи, включая одежду, а потом даже оттуда их изгнали. Выдали какие-то гроши — 150 лир,  проверили, не украли ли они чего лишнего… Эта история изгнанников кибуца Эйн‑Шемер очень замалчивается, и я решила, что благодаря моей книге об этом все узнают.

Читайте также

Диана Арбенина о встрече с Путиным, отношениях с алкоголем и о том, как ее жизнь изменило материнство
Как расизм и дискриминация в детстве Тима Кука повлияли на бизнес Apple

Источник www.forbes.ru

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*